Олежка весь день оставался один, хотя не совсем. Его товарищем был большой мохнатый кот, который согревал Олежку, а пацан делился с ним едой. Кажется, обоим нравилось есть из одной тарелки, по-братски. Вечером, когда мама приходила с работы, наступал праздник. Особенно чувствовался он тогда, когда мама рассказывала сказки под треск дров в печке и мурлыканье разомлевшего от тепла кота.

В начале 1941 года мама получила квартиру в бывшем купеческом доме, где жило еще семь семей, в основном матерей-одиночек - семей врагов народа. Олежкино одиночество закончилось, появились друзья. А свободные соседские мамы могли присмотреть за детьми. Особенно детишки любили дворничиху тетю Надю. Жила она с дочкой Катей в повальном помещении небогато, но иногда за ее столом собирались все ребятишки дома. И картошка в мундире, сдобренная солью и подсолнечным маслом на дне глубокой общей тарелки, казалась особенно вкусной.

Весной, когда подсохшая земля выпустила на свободу робкую траву, настала воля и для детворы. Старшие пацаны гоняли колеса крючьями из проволоки, а младшие бегали за ними.

В том же дворе, но в другом доме, жил то ли токарь, то ли слесарь дядя Вася. Был он высокий и сильный, а его широкие руки пахли смесью мазута с бензином и железом. Проходя мимо ватаги ребятишек, дядя Вася хватал кого-то из малышей и подбрасывал "аж до неба". Олежка тоже пару раз совершал такие полеты. И было совсем не страшно, а если и страшно, то чуть-чуть. Иногда дядя Вася угощал малышню сладкими карамельками монпансье. Их сразу не ели, а зажимали в ладошках, а потом языком слизывали. Мамы удивлялись, что в такие дни у ребят были подозрительно чистые руки. Просто они не знали, что самым вкусным было добела вылизать сладкую, еще пахнущую съеденными конфетами ладошку...

А потом грянула война, и в город вошли немцы. Затаились дом, улица Пушкина и весь город. По городу пополз слух, что когда немцы рушили памятник Ленину на площади в центре, то, падая, бронзовый вождь задел тяжелой рукой солдата и убил. Женщины крестились и говорили: "Бог покарал супостата".

У маминой подруги Веры был сын Витя. Он был на полгода старше Олежки, но многое знал, особенно сказки о богатырях, и объяснял Олежке, что богатыри - это наши солдаты, а всякие Кащеи Бессмертные, Змеи Горынычи и прочая нечисть - немцы, фашисты. И богатыри все равно их победят. А пока нечисть разъезжала по городу, врывалась в дома и более приличные комнаты занимали офицеры, выгоняя хозяев на улицу. В их доме заняли комнату Олежки с мамой и тети Ксены. И приют обе семьи нашли у сердобольной дворничихи Нади.

Немцы были везде: разъезжали по улице на трескучих мотоциклах, маршировали строем под свои непонятные песни. А ночами к домам подъезжали "воронки" с солдатами и из домов выхватывали еще сонных людей и куда-то безвозвратно увозили стариков, женщин, детей.

Однажды ребятишки собирали каштаны под старым деревом. Оно стояло у обочины грунтовой дороги (шляха). А напротив каштана, через дорогу, стояла большая хата, в которой, знали дети, жил дедушка Остап, высокий, седой как лунь, костистый старик, с казацкими обвислыми усами. Дом заняли танкисты. А во дворе стоял их танк с паучьим крестом на боку. Один танкист играл на губной гармошке, а второй старинной саблей рубил чертополох и кусты бузины во дворе. Рубил неумело, просто ломал непокорные растения. А дед Остап сидел на завалинке, опустив плечи, и думал. О чем? Наверное, о том, что будь у него силы, вырвал бы "шаблюку" у супостата и рубил бы, рубил и этих танкистов, и всю немчуру поганую... А еще о сынах. Где воюют его соколы? Живы ли? Вернутся ли к своему батьке с победой?

После "отлупа" под Сталинградом немцы засуетились. Менялись "квартиры". Хозяйки едва успевали отмыть квартиры от фашистского духа и чуть-чуть пожить в них, как появлялись новые, транзитом, злые даже к детям...

Был солнечный день, часа два пополудни. "Смотрите, смотрите..." - взволнованно крикнул кто-то, показывая рукой в небо. А там, в вышине, выписывал что-то невероятное наш серебристый ястребок, а его зажимали два черных ворона - фашистские истребители. И тут с хвоста ястреба повалил черный дым, и он, все еще держась в воздухе, пошел на снижение куда-то за город. "Что же ты, соколик?" - горестно вздохнула какая-то из женщин. А по улице уже мчались машины, мотоциклы с солдатами туда, за город...

Потом говорили, что летчик прыгнул с парашютом и спасся, что попал в партизанский отряд дяди Васи. Но этому верили и не верили, потому что знали, что дядю Васю с двумя товарищами на каком-то хуторе окружили каратели. Дядя Вася, оставшись один в окруженном доме, отстреливался до последнего патрона. А потом, когда фашисты ворвались в дом, подорвал себя и их гранатой...

А война шла, и немцы в городе бесчинствовали. Витя с мамой, бабушкой и дедушкой жили в собственной хате где-то в километре от нашего дома. На беду у них поселился офицер гестапо с денщиком. Сначала он вел себя вроде бы прилично, но однажды в подпитии стал приставать к тете Вере. Она в гневе оттолкнула его, обозвав по-немецки свиньей. В тот же день в страшном черном воронке ее увезли.

Наши войска освободили Умань в марте 1944 года. Накануне ночью вокруг города полыхало пожарище, и слышен был гром тысячи орудий. К утру все стихло. А со стороны Старой Умани пошли советские танки. Бабы встречали их, стараясь передать какую ни есть еду, а танкисты, безусые, закопченные, как черти, устало улыбались и показывали рукой вперед - потом, потом погуляем...

Потом не очень-то и гуляли, а разбирали до кровавых мозолей развалины. И жили голодновато, выменивая в селах какое ни есть барахлишко на еду: буханку хлеба, несколько луковиц, а при большой удаче - шмат сала.

Ребятишки стайками рыскали по городу, напичканному всякой взрывчаткой, и были случаи - подрывались на ней. Взрослые предупреждали детей, что немцы, отступая, разбросали по городу даже игрушки, начиненные смертью. Вряд ли это было правдой (некогда было), но с них, фашистов, могло статься и такое.

Витя тосковал без мамы, но держался стойко. Он был уверен, что закончится война и вернется отец (он был летчиком), а маму обменяют на пленных немцев. Но все вышло по-другому...

Все помнят Бабий Яр в Киеве, и в Умани был свой подобный где-то за аэродромом. Здесь фашисты расстреливали людей сотнями.

Когда стало можно, горожане устремились к этой страшной общей могиле, разыскивая близких. Пошла туда и Олежкина мама с соседками. Тетю Веру нашли по одежде и по пышным волосам, из иссиня-черных ставших белыми.

Похоронили тетю Веру на городском кладбище. Могилу выкопали солдатики. А потом в изголовье небольшого холма посадили куст сирени, любимых цветов погибшей. Дедушка шел с кладбища совсем разбитый, поддерживаемый подругами дочки. Было решено ни Вите, ни его бабушке пока не говорить о страшной беде. Бабушка и так слегла, когда взяли тетю Веру, а Витя должен подрасти, а если даст Бог, вернется отец, им вместе будет легче перенести это горе. Олежка и его подружка Валя знали, что Витину маму убили фашисты. Олежка молчал, как мужчина. А Валька, хотя и была вредной девчонкой и говорила раньше, что Вите живется лучше всех, потому что у него, кроме мамы, есть бабушка и дедушка, теперь тоже хранила страшную тайну. Видно в этой вздорной девчонке где-то там, внутри, уже тогда зарождалась сердобольная душа женщины.

В августе по домам стали ходить женщины из роно и переписывать ребятишек. Война войной, а учиться надо было. К тому времени восьмилетних Олега и Валю записали в первый класс, а умеющего уже хорошо читать Витю (бабушка научила) - во второй.

Первого сентября на улице Пушкина стоял неимоверный грохот. Собранные с окрестных улиц и переулков ребятишки шли потоком в школу на окраине города, принимая по пути в этот поток новые ручейки. Каждый ребенок нес свой стул или табуретку и барабанил в них что есть мочи. Одеты были все кто как мог, а в мешочках (вместо портфелей) редко у кого была чистая тетрадь, да и просто целый карандаш был богатством.

Учеба в целом была в радость. Хотя и не без проблем. Олег был левшой, и молодая учительница измучилась с ним, приучая писать правой рукой. зато у Вити открылся талант художника. Он и раньше рисовал "батальные картины", где его папа-летчик побеждал фашистских стервятников в небе, и танки с крестами на земле. А тут во время посещения школьниками госпиталя с немудрящим концертом Витя нарисовал старого солдата, идущего на поправку. Получилось очень похоже. И растроганный солдат обещал отправить портрет своей семье куда-то далеко, в Сибирь.

Учебный год близился к концу. В начале мая Витя, Олег и еще один мальчишка постарше, но друживший с малолетками, играли в построенных из красного кирпича гаражах. И в полуразрушенной печке одной бытовки нашли небольшую мину. Красивую такую, с синим каплевидным телом и красными крыльями стабилизатора. Решили разжечь костер и посмотреть, как бабахнет мина. Переросток пошел собирать хворост на пустыре за гаражами, а Олег - через дорогу домой за спичками. Лучше бы они вместе с Витей пошли. Мама хлопотала у печки, и коробок со спичками сразу взять не удалось. По дороге мимо окон строем проходило отделение солдат. И вдруг прогремел взрыв, да так, что стекла в окнах задрожали. Солдаты бросились к гаражам. Потом прибежали еще люди. Но гражданских в гараж не пустили, а потом убитого Витю увезли на военной машине. Еще много дней на красной стене гаража были видны красные следы крови. Хотя, казалось бы, красное на красном не должно быть видно...

Через два дня Витю похоронили. Над могилой установили скромный обелиск со звездой, и прогремел солдатский залп по погибшему.

А назавтра было 9 Мая, и Левитан объявил об окончании войны. Народ ликовал во дворе дома на Пушкина. А солдаты салютовали со всех видов оружия. Капитан Ершов подозвал Олежку и вложил ему в руку пистолет, а потом эту ладошку на рукояти обхватил своей рукой. Так они вместе выстрелили. "А за Витю?" - спросил Олежка. Капитан кивнул. "Только я сам", - настойчиво сказал мальчишка. И опять офицер согласился. Олег обхватил двумя ладошками рукоять пистолета и выстрелил. "Молодец!" - сказал капитан Ершов и взъерошил непослушные вихры мальчишки. Но тот отстранился. Почему? Видно, если у взрослых год на войне считается за три мирных, то мальчишки, опаленные войной, в три раза быстрее взрослеют.

Владилен ДОВГАЛЬ.