Закройщик и портной

Сталин и Черчилль в Москве в октябре 1944 года.

Главной темой второго визита Черчилля в Москву была польская проблема. Британский премьер уверял главу советского правительства, что делает все возможное, чтобы убедить польское эмигрантское правительство, нашедшее убежище в Лондоне, принять советские требования. Это могло бы открыть путь к взаимоприемлемой договоренности и к созданию условий, которые позволяли бы реорганизованному правительству Польши, готовому установить добрососедские отношения с СССР и признать советско-польскую границу по "линии Керзона", перебраться в Варшаву после ее освобождения Красной Армией: Однако премьер-министр польского эмигрантского правительства Миколайчик, который в дни пребывания Черчилля в Москве также находился в советской столице, не воспользовался представившейся возможностью договориться с советским руководством. Был ли британский премьер искренен, заявляя, что настоятельно рекомендовал польским эмигрантским деятелям пойти на соглашение с Москвой, или же он, подобно американцам, в закулисных переговорах советовал Миколайчику не идти на уступки? Представляется, однако, что Сталин тогда был склонен поверить Черчиллю. Во всяком случае, непринужденная атмосфера их тогдашних московских бесед, казалось, излучала взаимное доверие.

Именно в такой атмосфере британский премьер завел разговор на тему, которая до сих пор вызывает различные толкования и споры у историков и журналистов. Тем более нужно воспроизвести здесь подробнее то, что произошло 9 октября 1944 года в кабинете Сталина.

Советский и британский руководители встретились с глазу на глаз в присутствии одних лишь переводчиков. Черчилль начал с того, что ему представляется важным внести ясность в некоторые вопросы, по которым оба лидера вели друг с другом переписку на протяжении последнего времени.

- Я готов обсуждать любые, - сказал Сталин.

- Есть две страны, о которых нам надо поговорить, - принялся развивать свою мысль Черчилль. - Одна из них - Греция. Другая - Румыния. Насчет нее у англичан нет особого беспокойства. Другое дело - Греция. Британия должна быть ведущей державой Средиземноморья, и я надеюсь, что маршал Сталин признает за нами решающее слово в Греции, так же, как и я готов признать решающее слово маршала Сталина в отношении Румынии.

Сталин отнесся с пониманием к позиции правительства Великобритании, сказав, что у Англии возникла бы серьезная проблема, если бы Средиземное море оказалось не в ее руках. Потому он согласился с тем, чтобы Черчилль имел решающее слово в Греции.

- Полагаю, - продолжал британский премьер, - что нам следует выразить эти вещи в дипломатических терминах, избегая формулы о "разделении сфер влияния", поскольку это шокировало бы американцев. Но когда мы с вами придем к взаимопониманию, я сумею объясниться с президентом:

Сталин напомнил о пожелании Рузвельта, чтобы любые решения нынешней встречи считались "предварительными".

- Но ведь у нас с вами, - подхватил премьер,- нет секретов от президента. Я даже приветствую присутствие Гарримана на ряде наших переговоров. Однако это не должно препятствовать нам с вами вести интимные беседы.

- Мне кажется, - понимающе заметил Сталин, - что Соединенные Штаты претендуют на слишком большие права для себя, оставляя Советскому Союзу и Великобритании ограниченные возможности. А ведь у нас с вами есть договор о взаимопомощи:

После этого весьма доверительного и не лишенного подтекста обмена мнениями Черчилль сказал:

- Здесь у меня имеется один грязный документ, содержащий соображения некоторых лиц в Лондоне. - Черчилль извлек из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок бумаги. Расправив листок на столе, он пододвинул его Сталину.

Текст не требовал перевода. Все, что было на листке, сводилось к нескольким строкам:

Romania (Румыния) Russia (Россия)	90%
The others (Другие)	10%
Greece (Греция) Great Brituin (Великобритания)	90%
(in accord with USA) (в согласии с США)	10%
Russia (Россия)	10%
Yugoslaviu (Югославия)	50-50%
Hungari (Венгрия)	50-50%
Bulgariu (Болгария) Russia (Россия)	75%
The others (Другие)	25%

(Перевод - Ред.)

Сталин внимательно посмотрел на цифры, взял из бронзового стаканчика один из своих любимых толстых двухцветных карандашей и поставил в верхнем углу небольшую синюю галку. Затем, ничего не говоря, отодвинул листок.

Наступила длительная пауза. Первым нарушил молчание Черчилль:

- Не будет ли сочтено слишком циничным, что мы так запросто решили вопросы, затрагивающие судьбы миллионов людей? Давайте лучше сожжем эту бумагу:

- Нет, держите ее у себя, - сказал Сталин.

Черчилль сложил листок и спрятал в карман.

И снова долгое молчание.

По поводу этой немой сцены было написано немало. В Советском Союзе начисто отрицали ее интерпретацию как договоренность о "разделе сфер влияния" в Восточной Европе. В высоких инстанциях указывалось, что "социалистическая держава не могла быть причастна к сомнительным сделкам с империалистической Великобританией", это "противоречило бы основным принципам ленинской внешней политики Советского Союза".

Примерно так аргументировал и я в одной из своих публикаций. Возможность докопаться до истины затруднялась недоступностью советских архивных материалов. В выпущенном в 1983 году МИД СССР сборнике документов "Советско-английские отношения во время Великой Отечественной войны 1941-1945 гг." вообще не содержится записи бесед Сталина с Черчиллем, состоявшихся в октябре 1944 года. Хотя события, последовавшие за этой встречей, свидетельствуют о возможности какой-то негласной договоренности, окончательное суждение было трудно вывести.

Уже из приведенного выше диалога двух лидеров, происходившего перед тем, как Черчилль показал Сталину свой листок, явствует, что оба они склонялись к определению преимущественного влияния сторон в Греции и Румынии. Еще больше высвечивает проблему беседа Молотова с Иденом, происшедшая на следующий день. Я на этой беседе не присутствовал. Переводчиком с нашей стороны был Павлов. Ее запись тоже отсутствует в упомянутом выше сборнике МИД СССР, но она недавно опубликована в западной прессе.

Сославшись на встречу Сталина и Черчилля, Молотов заявил британскому коллеге, что предложение о процентах заслуживает внимания.

- Нельзя ли договориться, - продолжил Молотов, - чтобы не только в отношении Болгарии, но и Венгрии и Югославии соотношение было 75 на 25 процентов?

- Но это гораздо хуже, чем то, о чем шла речь накануне, - возразил Иден. - Тогда пусть будет 90 и 10 для Болгарии, 50 на 50 для Югославии, а о Венгрии договоримся дополнительно:

- Мы готовы согласиться с вашим предложением о Венгрии, но хотели бы иметь большее влияние в Болгарии.

- Если для Венгрии соотношение будет 75 на 25, то пусть останется такое же соотношение и для Болгарии. Но тогда для Югославии должно быть 60 на 40. Это предел, дальше которого мы не пойдем.

Иден предложил 80 и 20 для Болгарии, но продолжал настаивать на 50 на 50 для Югославии. Молотов, в свою очередь, заявил, что если принять английскую позицию для Югославии, то для Болгарии должно быть 90 и 10. При этом он добавил, что, предлагая 60 и 40 для Югославии, он имеет в виду, что советскую сторону мало интересует побережье и что он хотел бы иметь больше влияния в центре страны. Примечательно, что Греция в этой дискуссии вообще не упоминалась. Следовательно, советская сторона не возражала против первоначального британского предложения.

Иден, утомленный торгом, заявил в конце концов, что его мало волнуют цифры. Он понимает советскую заинтересованность в Болгарии, и Британия готова с этим согласиться. Что же касается Югославии, то независимо от того, договорятся или нет Тито и югославское правительство в Лондоне, важно, чтобы союзники проводили там общую политику.

Во время ужина на даче у Черчилля Иден, докладывая о своей беседе с Молотовым, сказал, что то была "настоящая битва", в которой он не пожертвовал британскими интересами. Похоже, однако, что в принципе была достигнута договоренность о сферах влияния в Восточной Европе.

Проснувшись поздно на следующее утро и продолжая по обыкновению нежиться в постели, Черчилль продиктовал письмо, адресованное Сталину и содержащее изложение договоренностей о процентных соглашениях. Чувствуя, видимо, неловкость, что сделка произошла за спиной Рузвельта, он показал набросок письма Гарриману, который зашел к премьеру.

Американский "наблюдатель" решительно возразил против отправления такого послания, сказав, что президент будет весьма недоволен всем этим делом.

Гарримана можно понять. Ведь в листке Черчилля, с которого все и началось, американская доля намечена довольно туманно, что, конечно, никак не устраивало Вашингтон. Послушавшись Гарримана, Черчилль так и не отправил этого письма, а в совместной телеграмме, которую Сталин и Черчилль за двумя подписями направили президенту Рузвельту, было лишь сказано: "Мы должны рассмотреть вопрос о том, как лучше всего согласовать политику в отношении Балканских стран, включая Венгрию и Турцию".

Что касается Турции, то о ней, видимо, упомянули в связи с обменом мнениями между Сталиным и Черчиллем о режиме проливов. При этом британский премьер благосклонно отнесся к пожеланию советского руководства пересмотреть этот режим в пользу СССР.

Проблема проливов не давала Сталину покоя. Помня о том, что во время первой мировой войны западные союзники России обещали после победы над вражеской коалицией, в которую входила и Турция, передать царской империи Дарданеллы и Босфор, включая Константинополь, Сталин, уже присоединивший к своей империи Прибалтику, Бессарабию и часть Польши, не переставал мечтать о проливах. Он безрезультатно ставил это требование перед Гитлером, а теперь рассчитывал добиться своего с помощью союзников по антигитлеровской коалиции.

Эти расчеты не оправдались. Проливов Сталин так и не получил.

Последующие события в Греции, где англичане довольно жестоко расправились с отрядами Сопротивления, возглавлявшимися коммунистами, дают основание считать, что достигнутая в Москве договоренность соблюдалась. Сталин остался глух к призывам греческих коммунистов о помощи и спокойно взирал на принимаемые против них Лондоном репрессивные меры. В свою очередь, Черчилль игнорировал требования Форин-офиса энергично реагировать на ситуацию в Румынии, где, по мнению британского дипломатического ведомства, Москва осуществляла грубое давление. В свете московских договоренностей понятно также раздражение Сталина, когда позднее западные державы стали вмешиваться в события в Венгрии.