Все начинается с Адамов

- Скажите, Георгий Прокопьевич, а снится ли вам иногда война?

- Разве только иногда? Она снится мне очень часто. Правда, сон повторяет всякий раз то, что на самом деле случилось. Знаю, что навлеку на себя гнев многих правдолюбцев, которые привыкли говорить о войне только по каким-то заданным канонам. Но что было - то было. Когда наш эшелон направлялся на фронт, четверо молодых новобранцев решили выпрыгнуть из вагона и убежать домой. Их поймали и вернули обратно.

- А как они могли выпрыгнуть? Разве у дверей вагона не стоял часовой?

- Нас везли совсем не так, как показывают в фильмах: с плацкартом и песней под гармошку. Везли в вагонах для скота. Немудрено было и скрыться.

- Парней, конечно, наказали?

- Наказали их в назиданье и в устрашенье нам. Перед первой же атакой подняли их первыми. Конечно же, их молодые тела тут же приняли столько пуль, что выжить они не могли. А потом по их трупам прошла лавина наступающих. Вот эта бесчеловечная картина и стоит у меня до сих пор перед глазами и чаще всего снится. Трудно судить об эпизоде военного времени мирными мерками. Сегодня даже в нашей молдавской Конституции утверждается, что главное богатство страны - это человек. А сколько стоит на войне жизнь одного воина? Как в шахматах судьба одной пешки. Сняли ее любой другой фигурой да и удалили.

- Чем же закончилась первая на вашем военном пути атака?

- Тем, что одна из вражеских пуль, не успевшая найти тех парней, досталась мне. Вот вам след. Она вошла в грудную клетку, пробила легкие да и вышла через спину.

- Весьма серьезное ранение.

- Куда серьезней было бы, если б пуля вошла по левую сторону груди, там, где сердце. Но это было по правую, так что военные врачи, большие мастера своего дела, быстро залатали дыры, и уже две недели спустя я был на ногах, вернулся в свой полк. А дальше Бог сберег меня, я целым и невредимым прошел через Кенигсберг, Данциг и добрался вместе с боевыми товарищами до самого Берлина.

- Фамилия у вас первозданная - Адам. Не могут Адамы навсегда исчезнуть...

- Надо мной и на фронте так подшучивали. Только на обелисках сегодня во многих селах, особенно в наших местах, высечены имена многих Адамов. Как говорят, пуля - дура, она фамилию не спрашивает.

Я внимательно слушаю ветерана войны. Позвонил ему накануне и сказал, что приду в воскресный день. Судя по его очень складному рассказу, он ночью не спал, а готовился к этому интервью, которого ждал шестьдесят пять лет. Потому что именно столько времени прошло с августа сорок четвертого, когда первых молдаван-бессарабцев мобилизовали и отправили на войну. Георгию Адаму тогда уже исполнилось девятнадцать, так что его взяли среди первых.

- Попали мы сперва в Буюкань, где побыли много дней, а потом сели на поезд и поехали на Украину, в город Овруч.

- Сегодня вас туда б не повезли, - пытаюсь я проявить свои географические познания.

- Почему?

- Потому что в двух шагах оттуда - Чернобыль. Атомная пыль.

- Слава Богу, в сорок четвертом такое понятие не существовало. В Овруче наставили нас, как обращаться с оружием, в то же время учили русскому языку. И поздней осенью мы уже были на фронте. Рядом со мной шагали мои земляки-ниспоренцы - Игнатий Быткэ, Сырги Улинич, Николай Профире. Старались держаться вместе, но на передовой потеряли друг друга. Большинство моих земляков с войны не вернулись.

- Помните первое русское слово из военного арсенала, которое выучили?

- Как не помнить? Смешно нам было и грустно. Это - слово "мишень".

- Почему смешно?

- Нам говорили, что мишень - это тот же враг, в него стрелять и попасть надо. Как не стрелять, если на нашенском "мишел" значит "сволочь"...

Почему б не признать, что чем дальше уходит в прошлое война, тем откровеннее ее участники. Слишком долго замалчивалось многое. Как-то один мой коллега-журналист, бывший фронтовой репортер, спросил меня:

- Ты склонен к философии?

В мои тогдашние двадцать лет философия мало меня интересовала. Так я моему старшему товарищу и ответил. Но он был человеком добродушным и совсем не обиделся. - Так вот, Ванюша, я долго думал и пришел к такому хорошо проверенному выводу: миром правит страх.

Это было в шестидесятые годы, когда гулаговский страх еще обитал в спинном мозгу наших родителей, да и нам внушали, что думать надо не по своему хотению, а согласно решениям очередного съезда или пленума единственно правильной партии. Так что тогда, рассказывая о своем ратном пути, ветераны избегали подробностей. Несколько лет назад я написал о ветеране войны из села Садова Страшенского района, который обнаружил в немецкой деревне вражеского офицера, дезертировавшего с фронта и скрывавшегося в родном доме. Он отпустил немца на волю, а рассказал об этом односельчанам только четверть века спустя. Вышла статья, и меня все равно заклевали. Мол, такое никак не могло случиться. Да, это не могло случиться у нас, здесь, где в годы коллективизации доносить на отца и брата было престижно. Вооруженного врага уничтожили, а классового врага еще долгие годы искали всем миром. Им мог оказаться любой из нас, так что прав был мой коллега-журналист: миром правил страх. А тот солдат из Садова, воспитанный в духе страха не перед людьми, а перед Богом, решил, что перед ним уже не враг, а человек спрятавшийся в родном доме, и ему просто обязаны помочь родные стены. Он запомнил имя оставшегося в живых немца - Клаус, и узнав эту историю, односельчане так и прозвали бывшего фронтовика - Клаус.

- А что было, баде Георге, самым трудным на войне? - спрашиваю.

- Горше всего было терять земляков. Не забуду ужасный эпизод. На какой-то станции нам предстояло пробираться под вагонами, перейти железнодорожную линию и выполнить какое-то очень сложное задание. Нас было двое: я и еще молдаванин, которому было уже за шестьдесят. Идти очень опасно, а он никак не расстанется с переполненным вещмешком.

- Что у тебя там, в мешке? - спрашиваю.

- Всякие трофеи. Приеду домой - продам. Ведь у меня дома пятеро детей, один другого меньше. Все есть хотят.

- Да оставь ты, баде Иоане, этот мешок. Он тебя выдаст.

- Тебе хорошо, - говорит он. - Ты холостяк, а у меня семья. Дети мал мала меньше...

Я вышел из укрытия и пополз первым. Добрался куда надо. Смотрю - выполз он, как улитка, с огромным мешком на спине. И тут же получил пулю прямо в лоб. Кто знает, есть ли где-нибудь его имя на обелиске или он просто числится как без вести пропавший.

Пропадают люди в мирное время, а на войне тем более.

Чтоб сделать себе небольшую передышку, ветеран заходит в другую комнату и выносит пиджак с множеством наград. Замечаю в первую очередь нагрудный знак "Гвардия" - свидетельство того, что был он на войне не простым солдатом, а гвардии рядовым.

- К сожалению, - говорит, - где-то затерялась главная награда - орден Красной Звезды. Кому-то, видимо, понадобилась.

Я всматриваюсь в медали и говорю:

- Нет, главная - на месте.

- Это какая же?

- А вот эта - "За отвагу". Ну и чуть ниже - ее мирный вариант, медаль "Ветеран труда".

- Эту я получил лет сорок спустя после войны.

- Значит, заслужили. Я и хотел по традиции спросить: как сложилась ваша мирная жизнь, послевоенная, не менее трудная?

- Как и многие мои сверстники, прослужил еще три года в армии. Попал в Казань, столицу Татарстана. Несколько раз просился в отпуск, но меня не пустили - по тем временам нужно было целый месяц находиться в пути. Так что я на целых три года стал волжанином. А когда ехал домой, увидел Москву. Со мной ехал мой земляк Андроник Обадэ. Зная, что дома трудно и голодно, он остался в Москве, там и прожил всю жизнь. Но велел потомкам не терять связи с Молдовой, так что его внучка приезжает каждый год в Ниспорень, и обязательно заходит к нам, повидать друга своего дедушки. Я и стараюсь жить подольше, чтобы она меня нашла.

- Неплохой повод, для того чтобы достичь столетия.

- Ну, таких планов я не строю. В марте будущего года справлю восьмидесятипятилетие, а там видно будет. Может, возьму пример с ветерана войны Александра Ефимовича Лупенко, тоже ниспоренца, которому в декабре будет девяносто один год. Но вы меня спросили про послевоенные годы. Лет сорок я трудился в колхозе. Носил наш колхоз прекрасное имя - "Маяк", и действительно был маяком для других. Под руководством неутомимого председателя Андрея Ивановича Улинича люди поистине творили чудеса. Много лет я возглавлял бригаду полеводов, и редким был год с низкими урожаями. А однажды вызвал меня к себе в кабинет председатель и говорит:

- Помоги мне избавиться от нерадивого завфермой. Издевается он и над людьми, и над скотом.

- Да какой из меня, Андрей Иванович, животновод? Или я плохой бригадир полеводов?

- Ты прекрасный бригадир. Но я ж не заставляю тебя коров доить или рацион составлять. Это - дело доярок и зоотехника. Ты руководить должен, координировать работу. Вот в партию примем, тогда тебе и карты в руки.

- Я готов работать заведующим фермой, только в партию вступать не буду.

- А чем она тебе насолила?

- Мне лично ничем. Но я знаю много молодцов, которые вступили в ряды КПСС и тут же выбросили или сожгли иконы. Им-то чем Бог насолил?

- Ладно, - тихо выговорил председатель. - Сам-то я крещеный. Неволить не буду, а разговор остается между нами. Только отвечать за животноводческий сектор будешь не меньше, чем если б ты был членом партии.

- Тогда согласен, - ответил я.

Легко сказать - ферма. В не совсем ухоженных помещениях содержалось 740 коров, а еще молодняк. Порядочное хозяйство. Я в первую очередь собрал работников и сказал им:

- Требую порядка и чистоты. Рядом с фермой есть свободная земля - будем сажать овощи. Откроем свою столовую, где каждый работник фермы сможет питаться бесплатно. За каждого из вас, кто добросовестно трудится, горой буду стоять перед начальством. Наша ферма должна стать передовой.

Так оно и случилось. Нашлись, однако, и трутни, которые при мне не могли ни отлынивать от работы, ни красть по привычке молочка или мяса. Они-то и наклепали на меня в райком, что я продаю коров и мясо с фермы. Я не стал ждать комиссию, взял учетную книгу, все необходимые документы и поехал в Кэлэрашь, где тогда был районный центр. Два часа беседовал с первым секретарем, убедил его в своей правоте, а вернувшись домой, прогнал в шею кляузников. И поработал заведующим молочно-товарной фермой до самого выхода на пенсию. А теперь спрашиваю себя, потому как больше спросить некого: где она, та ферма в 740 коров? Кто съел или продал всех животных, ведь бывшим колхозникам их не разделили? Кто снес коровники, кто стер с лица земли все колхозное хозяйство? Кто от этого грабежа и беспредела разбогател? Где десятки колхозных тракторов, машин, сельхозинвентаря? И в конце концов, кто и по какому закону решил заменить дешевый хлеб, который весил до килограмма, на дорогой весом в 400-600 граммов?

- Ответ, наверное, один. - говорю, - Тогда все работали, все ели.

- Да, но ели хорошо в первую очередь те, которые работали. А сегодня?

Я не стал развивать тему, которая давно оскомину набила. И так голова кругом после прошедших выборов. Потерпим немного - авось и польются молочные реки. Из-за границы добрые дяди уже обещали завалить нас миллиардами. До изобилия рукой подать.

Уж лучше поговорим пока о другом. Потому и спрашиваю Георгия Прокопьевича о его семейных делах. Благо он безмятежно отдыхает на скамейке перед домом, а на кухне колдуют сын и невестка. Помогает им только что проснувшаяся внучка.

- Вернувшись со службы, я долго раздумывать не стал, ведь мне тогда уже исполнилось двадцать четыре года, - рассказывает Георгий Прокопьевич. - В 1949-м женился. Троих сыновей и дочь родила мне жена. К сожалению, не суждено ей было перейти порог нового тысячелетия. А жизнь продолжается. Двое сыновей, Ион и Василе, стали агрономами, только Василе много лет работал с ядохимикатами и вконец стал от них инвалидом. А хозяйничает в отчем доме Миша, который, как и многие другие, нет-нет да и побежит за границу - деньги зарабатывать. Растут внуки, от всех сыновей понемного. А от внука Володи есть уже правнучка.

- Все больше побегов у древа родового:

- Действительно. И все потому, что та пуля с первой моей атаки попала в правую сторону груди. Повезло.

- Рана, однако, дает о себе знать?

- Да не только рана. Есть и последствия тех четырех десятилетий труда в колхозе. К счастью, о нас, фронтовиках, не забывают. Меня уже четырежды отправляли на "ремонт" в столицу.

- На отдых?

- А там почти нет отдыха. Десятки аппаратов, уйма уколов и всяких процедур. И не подумаешь, что у тебя столько болезней. Так что после всего этого я чувствую себя неплохо. И скучать не приходится, я всегда среди своих. Что могу - делаю, хотя не очень многое можется.

...Один мой университетский преподаватель любил в начале занятий делать перекличку и при этом острить над смешными фамилиями. Делал он это деликатно, так что никто не обижался. Первой в списке была моя коллега, родом тоже из Ниспоренского района, по фамилии Адам. Групп было несколько, и когда очередь доходила до нашей, доцент поднимал палец вверх и говорил:

- А эта группа начинается от самого Адама!

Что ж, я в этот день узнал лишь немногое об одной только семье, но и этого достаточно, чтобы понять, что дорожащие своей фамилией Адамы всегда были, есть и будут.

Ион МАРДАРЬ.