Нугзар Лордкипанидзе:

"Просто люблю и все"

Вы не найдете о нем информации в интернете. Никакой. Хотя говорят, что в сети есть все.

- Почему? - спросила.

- А зачем? Не люблю я этого. Все, кому нужно, меня знают. И все, что нужно, все кому нужно, обо мне знают, - смеется. - Он все время улыбается. Не по-американски - у меня все нормально, и отстаньте. А по-грузински - я рад вас видеть, приходите ко мне в гости. Говорит: я люблю, когда ко мне приходят гости, люблю их кормить и смотреть, как они едят и веселятся, и мне хорошо.

Он очень светлый человек, в которого трудно сразу не влюбиться. Нугзар Лордкипанидзе - известный грузинский режиссер, лауреат Государственной и всех трех театральных грузинских премий: имени Марджанишвили, Сандро Ахметели и Акакия Церетели. В воскресенье, в малом зале Театрального лицея, он провел мастер-класс. А сегодня мы с ним просто говорим - о нем, о театре, о жизни.

- Когда вас просят рассказать о себе, что обычно говорите и что - не говорите?

- Даже и не знаю, что сразу ответить. Вот у меня два характера - это обычно не говорю - парадный и домашний. Парадный не люблю. В домашнем чувствую себя более легким и свободным. А создать, "натворить" что-то настоящее можно только в таком состоянии. Я очень люблю театр - это всегда говорю. И мне повезло: профессия - это и мое "хобби", любимое. Но профессия, театр - это и большая ответственность. Я всегда боялся повторения. Знаете, когда чего-то уже добился, есть большое искушение самотиражирования. И тогда я беру тайм-аут. Чтобы накопить новое. Чтобы обдумать. Чтобы как-то по-другому сказать, выразить накопленное.

- Актер, режиссер, драматург - это триедино для вас или есть что-то главное?

- Конечно, режиссура - главное. Актерство - не мое. Я не люблю повторяться. В театре вообще не мог бы играть: один спектакль десятки, а то и сотни раз. Да и в кино сыграл всего несколько ролей. Пьесы - просто в какие-то моменты появляется необходимость и желание писать. А режиссура - это не только профессия, это моя жизнь.

- Вы ведь учились в Тбилисском университете театрального искусства имени Шота Руставели?

- Да. И мне посчастливилось быть учеником великого грузинского режиссера и теоретика театра Михаила Туманишвили. Тогда я поставил свой первый спектакль - "Бренный мир таков" по грузинским народным стихам. И очень хорошо запомнил слова своего учителя. Он говорил: всегда старайся, чтобы актеры были довольны и счастливы. Вот с тех пор и стараюсь. С несчастными и обиженными актерами ведь ничего хорошего не выйдет.

Знаете, когда начинаешь ставить спектакль, актеры как будто поселяются в тебе. Ты с ними просыпаешься, завтракаешь, гуляешь, думаешь. Ты их любишь. Это замечательное состояние. Когда такое происходит, что-то получается... А вообще у меня отвратительный характер - смеется. Я могу сам сколько угодно говорить: я в плохой форме, все плохо, все ужасно... Но если мне это скажет кто-то другой - обижусь насмерть. Это кокетство такое, да? - опять смеется.

- Такое ощущение, что вы немножко несерьезно к себе относитесь, все время подтруниваете над собой, подшучиваете.

- А иначе и нельзя. Сам себя поставишь на пьедестал - конец всему, и творчеству в первую очередь. Я люблю и к себе и ко всему относиться немножко с иронией, шутя. Я вот и в университете когда преподавал, старался учебу превратить в такую совместную игру - веселую и увлекательную. На первом курсе мы всегда ставили водевиль, на втором - пьесу с четко выраженным конфликтом, часто комедию. А на третьем, когда студенты уже поднабирались жизненного и житейского опыта, - что-то более психологически сложное. А вообще я всегда считал, что новое поколение само должно расти, не нужно его выращивать, только - направить.

- А своих детей вы так же "не растили"?

- Точно так же. Потому, наверное, и получились из них самостоятельные личности. А вот внуков я балую. Я очень теплый дедушка. У меня их четверо. И всех мне подарила дочка Кета, она известная и популярная грузинская актриса. А в январе должна подарить пятого внука.

- Что для вас значит семья?

- Все! Я даже мою удачу люблю, потому что знаю, что в семье ей обрадуются. У нас вся семья творческая. О дочке уже сказал. Сын - кинорежиссер, жена - известная актриса, сейчас преподает в Институте радио и телевидения. Так что дети для меня - главные цензоры и оценщики. А "приговора" жены особенно боюсь - она максималистка.

- А родители?

- Родители не имели к театру никакого отношения. И были категорически против театральной профессии. Я ведь после школы отучился четыре года на физическом факультете. Но не столько из-за родителей, сколько из-за юношеской любови. В старших классах я был страшно влюблен в одну девочку. Ну и подал документы в один с ней институт. А перед защитой диплома понял - не мое. И ушел.

- Работа для вас - больше творчество или дело?

- Я люблю, когда - творчество. Но иногда и чушью занимаюсь, чтоб семья могла поехать на море. Хотя знаете, заказ - это ведь не всегда плохо. Микельанджело свои фрески и гробницы создавал по заказу. Эль Греко - портреты. А Верди знаменитую "Аиду" написал к открытию Суэцкого канала по заказу египетского хедива. Вот так бывает. Я не сравниваю - смеется. - Просто важнее, не Что, а Кто, понимаете? Важна личность. И еще с заказами часто случается удивительное дело: начинаешь работать по обязанности, насилуешь себя, и вдруг на третьей-четвертой репетиции понимаешь, что что-то происходит, появляется, возникает... Меня всю жизнь спасало одно - каждый новый спектакль я ставил как последний, как будто больше не дадут. В Грузии очень много замечательных режиссеров. Вполсилы работать нельзя, стыдно. Да и своя планка есть. Она важна для самоощущения и самоуважения.

- Вы много лет были главным режиссером театров Телави и Кутаиси. А что сейчас?

- Сейчас я работаю художественным консультантом двух театров. И ставлю спектакли по приглашению.

-Ставите, что заказывают?

-Чаще что я хочу. Я уже достиг этого. Недавно в Сухумском Государственном театре поставил спектакль по дневникам грузинского поэта Ладо Асатиани. Он очень рано умер, от чахотки, много страдал и пережил, но до конца сохранил удивительно светлое восприятие и ощущение жизни. В наше время людям очень не хватает такого восприятия.

-Ваши пьесы, спектакли - в них только ваш личный духовный опыт или он не может быть отделен от опыта нации, народа, человечества?

-Истинное творчество не может не иметь всех этих составляющих. Мы не можем жить вне - вне семьи, своего народа, вне мира. И общие боли и радости не могут не быть нашими. Они перемалываются где-то там, внутри, становясь личным, сокровенным. И мы этим сокровенным делимся. Акт искусства, истинного - это ведь всегда исповедь. Я иногда сижу на репетиции или уже на спектакле и с ужасом думаю - ой, как стыдно, как я мог так себя раздеть, так вывернуть - смеется. А потом кто-то из друзей меня спрашивает: когда это я тебе такое про себя рассказал? И я понимаю, что это - не только я, и не только мой опыт.

- Есть ли режиссеры - и современные, и нет, - которые вызывают у вас творческую зависть?

- Зависть - нет. Восхищение, удивление - как такое возможно?! - да. В грузинском театре - это Роберт Стуруа. И Тимур Чхеидзе, конечно. Им нельзя подражать. Сущности просто невозможно подражать. Еще очень любил Эфроса и Товстоногова.

- А были какие-то спектакли, посмотрев которые, думалось, чувствовалось - это гениально?

- Были, конечно. И спектакли, и какие-то отдельные места из них, сцены, и актерские работы. У меня очень богатая зрительская биография. И я ее очень люблю. Это тоже ценный духовный опыт. "Ричард третий" и "Кавказский меловой круг" Роберта Стуруа - просто какие-то недосягаемые вершины. Еще поразила меня в свое время одна МХАТовская постановка. Помню, играли Юрский, Любшин, Петренко. Понимаете, там что-то такое происходило на сцене, невидимое, что нельзя рассказать, объяснить, можно только почувствовать. То что и называется искусством. Лет двенадцать я вел театральные передачи на грузинском телевидении. И любил спрашивать у режиссеров - о чем ваш спектакль. Если мне точно и ясно отвечали - о чем, мне уже было неинтересно. Потому что спектакль, если это настоящее искусство, - это не на уровне сознания, на каком-то другом, более глубинном, тонком, интуитивном, метафизическом. Это необъяснимо словами.

- А форма? Сегодня очень много играют с формой, экспериментируют, эпатируют, шокируют. Это нужно?

- Нужно обязательно. Поиски и эксперименты - это всегда хорошо. И грузинский театр развивается в этом же русле. У нас очень сильное поколение молодых режиссеров. И они ищут, и с новой формой играют. Пусть не всегда удачно. Но молодым сам бог велел озорничать и хулиганить. Застой - это смерть для любого процесса. Известно ведь, что просто мастер - сохраняет, талант - обогащает, а гений - ломая, создает новое.

- А что вообще сегодня есть театр - зеркало, развлекатель, воспитатель, проповедник, поводырь?

- Наверное, хорошо, когда он - поводырь. Назидательность - не дело театра. Он должен предлагать духовный путь. Есть такие детские книжечки-раскраски. В них - контуры картинки. Так и в спектакле должен быть четкий контур, идея, мысль. А как раскрасить - уже чисто режиссерское дело. Это я возвращаюсь к вопросу о форме. Конечно, театр должен быть зрелищным. Знаете, есть такая лекарственная форма - драже, снаружи они сладенькие, а внутри горькие. В таком виде горькое лучше и легче усваивается - смеется.

- Есть что-то в жизни в широком смысле, что вас по-настоящему пугает?

- Вообще-то я не пугливый. Но какие-то вещи, конечно, страшат. Например, когда, осознанно или неосознанно, люди идут на какие-то грехи. Попробуйте прочертить линию между дозволенным и недозволенным. И вы поймете, как легко перемещаться туда и обратно. Страшит соблазн - нарушить, перейти эту линию. Ведь достаточно перейти один раз, и потом границы начинают стираться, бледнеть.

- А что радует? И что такое для вас счастье?

- Да многое радует. Дети, внуки, возможность чувствовать, думать, ездить, работать. А счастье... Я очень люблю репетиции. Не спектакль, прогон, а именно рабочий процесс. Знаете, бывает такое состояние: ты знаешь, что это не сон, но так хорошо, что кажется, что это сон, и когда проснешься, этого уже не будет. Иногда репетируешь и вдруг чувствуешь: такой ты умный, талантливый, и все у тебя получается, и актеры не ходят, а летают, и тебе кажется, что это сон, и не хочется просыпаться. И это мгновенье чистого счастья.

- А с чем у вас связано ощущение Грузии?

- Грузия - моя боль и радость. Грузия - часть меня, как и я - частица Грузии. Я даже когда недалеко отдаляюсь, физически чувствую расстояние между нами. И еще Грузия - мой личный самый строгий цензор, и нравственный, и духовный.

- А ощущения Молдовы, Кишинева с чем связаны? Вы ведь давно с нами знакомы, и не просто знакомы?

- Молдова и Кишинев - это особая строка в моей жизни. В смутные времена рубежа 90-х в Тбилисском театральном университете училась группа молдавских студентов. Я тогда там преподавал. Со многими из них до сих пор общаюсь и дружусь. А тогда я пять лет подряд приезжал летом в Кишинев и поставил с этими ребятами пять спектаклей. И вот с тех пор как-то прирос, полюбил. Потом были и другие постановки в Кишиневе. Последняя, несколько лет назад - "Мизантроп" в Театре Эжена Ионеско. Вы спрашивали о счастье? Когда мне звонят и говорят: приезжай в Кишинев, я счастлив. Почему? Не знаю. Вы ведь никогда не знаете и не сформулируете точно, почему и за что кого-то любите. Просто любите и все. Вот так и я люблю Кишинев. Как люблю родных, Грузию, театр. Просто люблю и все.

Беседу вела Марина ПАВЛЕНКО.