Слово о друге

Впервые мы встретились в горах. Это было еще в те благословенные времена, когда в ЦВТБ "Терскол" заезжали только военнослужащие, "Азау" работала в полный рост, а канатка стоила копейки.

Да, это были наши горы, любимые и желанные, белые и синие. Они были Родиной, частью нашего дома, его верхним этажом, крышей, куда мы поднимались,чтобы постоять на свежем ветру, осмотреть просторы и увидеть с высоты то, что трудно увидеть с равнины, — синие гребни на горизонте, море вдали, себя на крутизне земного шара.

Господи, ну прошло же это, прошло! Почему же все это так крепко сидит во мне?

- Это пройдет, - сказал он мне. Я услышал его, как опытного,ч и поплелся в свой номер — холодный, как тюрьма. Потом мы встретились опять. Луна всходила из-за пика Андырчи. Переваливающиеся через гребень облака, освещенные луной, были белы, как привидения. Над перевалом Чипер-Азау то и дело открывалась Венера. Я подумал о том, что, для того чтобы увидеть звезды, с каждым годом все дальше и дальше надо уезжать от дома...

...Он спрашивал: "А можешь ли ты помочь?". А я, как дурак, говорил: могу, хотя спрашивалось о Карелии, где я никого и не знаю. Приэльбрусье — дело другое, он тоже о нем спрашивал. Приэльбрусье — почти моя родина, там я знаю всё и вся и реально мог бы помочь. Почему не сделал? Лениво было. А теперь уже поздно.

Я даже не мог прийти к нему на Чеканы, когда он меня приглашал, я был занят очередной своей влюбленностью. И только теперь понимаю, что все это была ерунда — договорить не успели, а из любви ничего пронзительного не вышло. Он был хорош для всех — для друзей в первую очередь, для пацанов, которые брали с него пример, и... для меня, наверное. Сейчас я вспоминаю его хриплую скороговорочку, его торопливые рассказы... "...Ну, короче, вот там сидим, а Скара и говорит...".

Он был на прекрасных маршрутах, он видел их свежо и романтично и так же расписывал их. Рассказы были достойны книги.

Я как журналист советовал ему: пора, мол, тебе, Валера, что-то написать, обуздать свои воспоминания, поставить себя в литературное стойло. Но тогда улыбка сходили с его лица, и я подумал, что попал на больное место, и не возвращался более к этой теме.

Туристское ралли — 24-часовая гонка на байдарках, велосипедах, с преодолением скал и ползанием в пещерах — тоже его изобретение. Почувствовать себя настоящими мужчинами приезжали сюда из Украины, России. Он мечтал о "всесоюзном" что-ли статусе этих соревнований. А, действительно, где как не у нас, в районе Старого Орхея, найдешь весь этот комплекс упражнений?

Он был и впрямь ярко, раскидисто, нерасчетливо талантлив. Его, неугомонного Прудяка, любили все — от старых друзей до пацанов из клуба, те-то были просто в него влюблены. Он покорял их в секунду. Своей мощью, артистизмом и чем-то тем, чего словами не выскажешь. Затаенная печаль в уголках рта, умные лукавые глаза, "подкалывающая" речь.

Он сделал свое, прокрутился, пробезумствовал, пропел, проликовал, прогрустил отмеренные ему пятьдесят с лишним лет. Теперь, вспоминая его смешную скороговорку, я думаю о главном — о том, что он дал людям. А дал он им — себя. Со всем опытом, любовью и черт знает чем еще.

Мы будем вместе и над ледниками Кавказа, и над песками Средней Азии, и под соснами Алтая, не может он не быть с нами. В нем было что-то от бродяги, от счастливого гуляки...

Теперь все кончено. Пришла пора собирать камни. Замолчали турбины.

Послушай нас, Валерка: мы еще здесь, и все сделаем, что ты хотел. Чесслово, ты знал это при жизни.

Евгений МАРИАН.