Вот оно, мое начало

Петр Балгачану, прадед мой по бабушке, с супругой своей, имя которой, увы, не сохранилось в памяти потомков.

Родословная моя (вернее, та ее часть, которую не без труда проследить удалось) к концу века семнадцатого исходит. В годы завершающие его появился на свет в Болгарии под Стара Загорой некий Рашков. Возможно даже, что это имя старинное, болгарское — Рашка — было, а фамилия такая уже позже возникла. Как обстояло все, я, к сожалению великому своему, не знаю. И тайна сия мне, увы не откроется. Зато ведаю точно, что через четыре поколения — пятое колено, считай — возник и я. А у того незнакомца родоначального (скорее все же продолжающего, нить, однако утеряна) где-то году эдак в 1820-25 родился уже в Измаильском уезде — бежал мой пращур от Османского ига, как и многие его соплеменники, в Бесарабию — сын Михаил, первый в роду моем, чье имя сохранилось в памяти ныне живущих потомков. Кем были и чем занимались он с отцом своим, могу лишь предполагать. С изрядной долей достоверности, однако. Ибо уже сын Михаила, внук, стало быть, незнакомца, Георгий, числился поселянином (современным языком говоря - крестьянином) села Шикирликитай Измаилького уезда Бессарабской губернии царской России. Даты рождения его я не знаю. Но известно, что супругу его, прабабку мою, Марией Георгиевной звали. Первое женское имя в роду проявившееся — жены более ранних пращуров моих так и остались безымянными. И произвели Мария Георгиевна с Георгием Михайловичем 6 июня 1881 года отпрыска Иоанна. Запись соответствующая в книге метрической собственноручно священником Василием Агуда, крестившем 16 июня малыша, сделана. Вот с Ивана-то, деда моего по отцу, какая-то ясность — о нем и супруге его Екатерине Петровне сведений у меня поболе, пожалуй чем об отце родном накопилось, — образуется о том, кто я, что я и откуда на свет появился.

Всего и не охватишь. Начну потому с события, что 18 января 1904 года в селе Шикирликитай (такого на карте я уже не нашел, сменилось название, видимо) Измаильского уезда состоялось. В тот день в местной Константино-Еленинской церкви венчалась пара. Раб божий, как говорили тогда, Иоанн Рашков взял в жены Екатерину Балтачану. Венчал молодых все тот же священник Василий Агуда - текучесть кадров в церкви не наблюдалась, - что некогда крестил жениха. Чем покорил сын поселянина поповскую дочку, сказать сложно. Отец Катеньки, Петр (отчество, увы, уже никто и не знает) Балтачану, осанистый мужчина - сохранилась фотография - с окладистой бородой, мощным голосом, по преданию, и тонким слухом (правнуку от него, однако, ничего не досталось - медведь мне на ухо наступил) - фигурой влиятельной был. Не чета вроде новоявленным родственникам. Пусть и зажиточным. Зять, правда, от сохи оторвался - к тому времени учительствовал уже. Преподаватель народного училища - так, говорят, представлялся он, скромно опуская слово "начального" - звучало весомо. Это, возможно, и прельстило поповну, довольно образованную по тем временам особу. Катенька успешно прошла полный курс обучения в Болградской женской гимназии. Средний бал аттестата 4,25 составил. Русский язык с Церковно-Славянским и словесностью - был и такой предмет, знания гимназистки по которому оценили "удовлетворительно", - подвел девушку. Литературным языком, впрочем, она владела неплохо - сочинение выпускное на "хорошо" написала. А вот с Церковно-Славянским, вопреки сану отца, не очень дружна была. Не исключено, что отсюда и исходит атеизм сына ее - Павлуши - и папы моего. Вот парадокс: внук священника неверующим вырос. Отцовское верх у него взяло - учителем, как и дед мой Иван Георгиевич, стал - физики, химии и математики, Бухарестский университет в 1937 году окончив. Педагог он, говорят (до сих пор встречаю учеников его бывших, с благодарностью и пиететом вспоминающих Павла Ивановича, строгого, но любимого всеми, таким для меня уже мой школьный физик Степан Егорович Небогов стал), от Бога. Но в него не верил. До такой степени, что крестить сестру мою старшую Катю и меня не разрешил. Как поповна - мама его и бабушка наша - ни настаивала.

Но я отвлекся по привычке. Далеко вперед забежал. Не образование одно привлекло, думаю, поповскую дочку в крестьянском сыне. Обладал он и иными достоинствами. Красив был. Статен. Усы носил роскошные. Отправилась, словом, жена молодая из дома родительского на чужбину далекую - трудился супруг свежеиспеченный аж в Хотинском уезде той же Бессарабской губернии. На севере ее. В селе Романкауцы, покидать которое не имел права еще несколько лет. Уволиться-то он мог. Но тогда пришлось бы возвращать государству громадную по тем временам сумму - сто тридцать царских рублей. Крестьянский сын в семинарии учительской казенным стипендиатом состоял. "Потому он в случае, - гласит запись в чудом сохранившемся свидетельстве об окончании учебы, - если бы не захотел занять учительского места или оставил бы таковое до выслуги на нем до определенного законом четырехлетнего срока, может быть принят на службу правительственных, общественных и частных учреждений, а равно частных лиц не иначе как под условием, чтобы лежащий на нем долг за полученную им казенную стипендию был взыскан подлежащим учреждением или лицом". Во как вычурно правительство царское изъяснялось! Денег таких у поселянина отродясь не было. Да и у тестя-священника, скорее всего, тоже. Вот и поехала дочь его туда, куда зятя распределили, - в Романкауцы. Здесь у молодых в ноябре 1905 года и первенец появился - отец мой будущий. Позже - уже на юге Бессарабии, куда дед вернулся, "срок" отбыв, - и дочурка Лидия, тетка моя, которую я раз всего в жизни и видел, когда и мне уже за пятьдесят было.

Прожила чета Рашковых в мире и согласии (поколесила поповна безропотно едва ли не по всей Бессарабии вслед за мужем, которого из села в село учительствовать переводили, пока не осел он вслед за сыном своим в Кагуле) относительно долго: в 1945 году бабушка скончалась от болезни шестидесяти пяти с небольшим лет отроду. Дедушка двумя годами позже, но в ее же возрасте, ибо был моложе поповны своей, успев и меня понянчить. Не всегда счастливо, однако. Время такое выпало. Когда венчались, подданными Российской империи были. Через четырнадцать лет гражданами королевской Румынии - не по своей воле - оказались. Еще двенадцать спустя (на сей раз вполне сознательно, была возможность за Прут перебраться - сын в коммерческом лицее города Рымникул Сарат преподавал, он-то, правда, и бросил работу престижную и в Кагул примчался, пока не поздно, родителей едва ли не насильно прихватив) - советскими. Ими и оставались до конца дней своих. Дед за верность отечеству новому (исторической - не его вина, что на сломе эпох, формаций и границ, как и внуку позже, жить довелось, - родине, каковой для него Бессарабия, по сути, была) поплатился жестоко в годы оккупации немецкой.

Отец мой, оказывается, ярым приверженцем Страны Советов был. В годы "под Румынией", как тогда бессарабцы говорили, еще студентом в кружках пробольшевистских участвовал. Потому и рванул без оглядки, как только возможность появилась, в Совдепию милую. Тут учительствовать стал - в школе первой. Физики да математики хорошие всюду в цене - сразу и завучем назначили. Зажили только сносно - война грянула. Отец с мамой (в сороковом году, как воссоединилась Бессарабия с СССР, семью и создали) в эвакуацию подались. Не могли они никак остаться в тылу у захватчиков - не простили бы отцу его активное с коммунистами сотрудничество. Вот и отправились вначале в Воронежскую (тут Катя, сестра моя, и родилась в апреле сорок второго года) область. А вскоре, когда немец и сюда дошел, в Саратовскую перебрались. В армию, как ни рвался, отца не взяли - хромал с детства. Девятилетним пацаном колено себе топором разрубил, когда дрова для печки колол, - оно и перестало сгибаться.

Дед места насиженные покидать не хотел. "Тут моя родина, - заявил, - Тут и помру, если придется". Оккупацию он пережил. Однако дважды его приспешники румынские арестовывали. Вначале два месяца в тюрьме продержали старого - уже за шестьдесят ему было - человека. Оправдали вроде. Жители Зернешт, села под Кагулом, где он много учительствовал, вступились: много доброго в свое время им сделал. Да и предъявлять чего серьезного не было. Кроме того разве, что сын с коммунистами ушел. Через время некоторое вновь замели. Этапом в Кишинев - пешком - отправили. В лагерь посадили. И на сей раз выпустили, в конце концов, - что со старика возьмешь. Помучили, однако, поиздевались изрядно. Едва дождался, когда Советская армия румын с немцами за Прут прогнала. А ту другая беда. Прежней едва ли не пуще. С румынами и дочка Лидия подалась. Эвакуироваться она, как брат, в начале войны не стала - идея коммунистическая ее не волновала практически. Осталась в Кагуле. За годы оккупации и замуж выскочила за парня из местных - Нюнина. Но призвали его в армию румынскую. Офицером. С ним и бежала от войск советских в сорок четвертом. Годы долгие мы о ней вестей никаких не имели. А деда уже новая власть - советская - пытать стала. Сын за отца не в ответе, вроде, как тогда вещали. А вот отец за дочь... Утряслось, однако, и это. Тут, к счастью, и Павел с женой да прибавлением - внучкой - вернулись из эвакуации среди первых, умудрившись каким-то образом разрешение на въезд в зону закрытую получить.

Живи, казалось бы, радуйся. Да занемогла поповна. И отошла в сорок пятом году, едва внучку увидев, в мир иной. Затосковал Иван Георгиевич. И хотя налаживаться все начало - сын в "начальники" даже выбился. Сперва в райОНО его взяли, затем, когда в сорок шестом в Кагуле педагогическое училище открыли, первым директором его назначили. Не радовало деда ничего. Разве что я, в феврале сорок шестого на свет появившийся. Любил, мама рассказывала, возиться со мной. Песни мне петь. Ненадолго, однако, хватило его - в сорок седьмом отправился вслед за поповной своей.

По шестьдесят шесть лет всего-то и отмерила судьба дорогим этим для меня старикам. Воочию которых я так и не узнал - полуторагодовалое общение младенца с дедом не в счет, естественно. Не помню я ничего. Я и отца-то своего не помню практически - подлый рак съел его, когда мне семь лет стукнуло. В памяти лишь пара-другая эпизодов сохранилась. Более всего, как отучил меня отец раз и навсегда лгать, неправду говорить. Случилось это в Леово, куда перевели его работать после Кагула. Лет шесть мне тогда было. Жили мы на Тигечанке, окраинной улице, где у всех сады были. Мы-то в съемной квартире обитали, потому фрукты у хозяев покупали. Послал меня как-то папа к соседу за яблоками ранними. В сад - не на рынок: самому собрать надо. Мне это делать не очень хотелось. Пришлось все же идти - слово отца - закон. Наскреб я, помню, лукошко с нескольких деревьев - яблоки уже отходили. Вернулся и говорю: "За фруктами велели не приходить больше, кончились". Надеясь, что меня и не пошлют никогда уже. Отец тут же понял что к чему. И когда через пару дней мне же абрикосов захотелось и я сам напрашиваться стал, даже на визит в сад, отрезал: "Ты же сказал, что просили не приходить больше". "Неправда", - залепетал я, - это я придумал". "Врать никогда не надо", - строго заключил отец. И закрыл тему. Абрикосов в тот год я так и не поел. Зато обманывать зарекся.

Годы прошли долгие, прежде чем осознал я, что урок тот, отцом преподанный, к деду исходит. И бабушке. Это они сына так воспитали своего, условиям вопреки, в которых жить выпало, чтобы достойным в обстоятельствах любых человеком оставался. Не юлил, не лукавил, не обижал слабых. И еще одно уразумел я, век свой пройдя почти. Главное: корни у древа, меня возрастившего, мощные, здоровые, вечные.