Вот оно, мое начало

Фотографий мамы ныне почти не осталось, на одной из немногих она (слева) с соседями дворовыми. По возрасту разные. Сходство одно — все одиноки. Без мужчины в доме.

Не случайно в материале первом я ни слова не сказал о пращурах своих по линии материнской. Не знаю я о них ничего. Кроме фамилии девичьей мамы — Ожога. Да имени отца ее — Самуил. И что жили они в селе, тогда еще Татарбунары. Том самом, где восстание крестьян в 1924 году против румынских оккупантов грянуло. Возможно, и участниками его были. Свидетелями — уж точно. Как и мама, которой в ту пору одиннадцать лет исполнилось. И о котором она никогда почему-то не рассказывала.

Впрочем, делиться воспоминаниями о былом она не любила, предпочитая в себе переживать все. А я, к ужасу своему нынешнему, не расспросил. Как и вообще не интересовался ничем в прошлом ее, спохватившись лишь когда покинула она нас с сестрой в солидном уже — за семьдесят перевалило — возрасте. Разговариваю мысленно с нею сейчас постоянно (совсем как у поэта Дементьева подмечено: "И слова, не сказанные мамам, вспоминаем на могилах их"), да проку что.

Кое-какие сведения, правда, просочились и сквозь мамино молчание. Что очень рано Зиночка Ожога мамы своей, бабушки моей, так и не состоявшейся, лишилась. В четырнадцать лет. Неизлечимая болезнь унесла женщину молодую — мама первым ребенком в семье была, единственным и осталась, красивую (фотографий, увы, не сохранилось, но если судить по маме, которая на свою похожа, сомневаться не приходится), ей бы жить да жить. А еще два года спустя Зина и вовсе сиротой осталась. И отец погиб. Самуил Ожога плотником отменным слыл. На многих домах в Татарбунарах руки его золотые потрудились. На очередном — крышу ладил — несчастье и произошло: сорвался с верхотуры.

Каково девушке юной, девочке по сути — шестнадцать едва стукнуло — в доле сиротской пришлось, предполагать только и могу. Каю себя сейчас, кляну, почем зря, за равнодушие эгоистичное. Поздно, однако. Некому поведать мне, детям и внукам моим, как мама моя жила одна-одинешенька одиннадцать долгих лет, пока в сороковом году замуж за отца моего не вышла. Как встретились они? Познакомились? Семью создать (люди однозначно разные: ему тридцать пять уже, учитель опытный, человек уважаемый, она - на восемь лет моложе, без профессии) решились? Мезальянс этот явно в пользу девушки, относительно немолодой — за двадцать семь уже было. Улыбнулось и ей вроде счастье. Куда там. Страдания только и начались.

Сороковой год — переломный для нашей страны: Бессарабия с СССР воссоединилась. Четыре слова эти смысл необъятный несут. Ибо означали нечто большее, нежели простое слияние территорий. Броуновское движение хлынуло. Не всех устраивал поворот такой. Тысячи людей сорвались с мест насиженных и рванули вслед за румынами, уходящими на правый берег Прута, не принимая или боясь идеологии советской. В основном, конечно, из имущих. Наслышанных о колхозах и сплошь коллективной — едва ли и не семейной — жизни. Но были и иные — куда меньше их оказалось, эти в обратном направлении спешили: навстречу новой жизни. Жаждущие перемен и всеобщего благоденствия.

Среди них и немолодой уже учитель физики, химии и математики из города Рымникул Сарат, выпускник Бухарестского университета Павел Рашков. Движение броуновское, как понимаю я теперь, и свело его с Зинаидой Ожога, сиротой скромной, уже и надежду на долю лучшую утратившей. Поселились молодые в Кагуле, где специалисту отменному работу моментально предоставили в школе местной, с родителями новоявленного мужа. Мама моя — тогда еще жена молодая — обрела, наконец-то, семью большую и дружную. Занималась домом, скорее всего. Свекровь уже в летах. Хозяйство и легло, должно быть, на руки — к труду привычные — снохи. Когда мама — крайне редко — вспоминала вскользь ту пору (уже и я привел ей в дочки девчонку чужую, ее не спросив), лучезарная улыбка, вернее даже — намек только, осеняла лицо ее. Ибо год-то всего и прожила безмятежно (относительно, конечно) Зиночка. 22 июня все перевернуло.

Кагул — у самой границы. Уже через пару дней стало ясно, что скоро тут будут румыны. Встречи с ними Павел Рашков менее всего ждал. И они с мамой решили уйти. Подальше, в глубь страны, о которой столько грезил еще студентом отец. Ушли, не ведая, что под сердцем у мамы затеплилась новая жизнь. Странствие это длиною в долгих три года и тысячи верст (когда пешком, порой на телеге, попутках редких и — удача несусветная — в теплушках: на этапе втором, когда из Воронежской в Саратовскую область спешно бежали, еще и с младенцем на руках) повести целой просит. Если бы, правда, детали его сохранились. Не о семье конкретной — народе целом. Что советским звался. Об испытаниях, на долю его (и песчинки в лице пары одной) навалившихся. О стойкости. Упорстве. Стремлении неуемном к цели главной — победе над захватчиком. Посягнувшим на святое самое — Родину. Отчизну, которую, говорят, не выбирают. Отец, похоже, выбрал все же. И которую не предают.

Из эвакуации Павел Иванович вернулся (среди первых, когда в Молдавию въезд еще даже жителям ее бывшим запрещен был, умудрившись — преподаватель от Бога, в нем нуждались — вызов организовать) с медалью "За доблестный труд в Великой Отечественной войне". Вручили ее, правда, позже — второго декабря сорок пятого. Редкий учитель удостоен был такой награды. Павла Рашкова отметили. Ибо куда бы ни приводила его дорога беженца — не один пункт населенный сменил за годы скитаний, первым делом не жилье искал для себя, жены и дочурки, на свет в Воронежской области в селе Загребайловка (вот уж название символическое для людей скитающихся, под Саратовым, впрочем, им и в деревне Благовещенка жить довелось) появившейся, — школу. В ней, войной обескровленной — учителя-мужчины на фронт все ушли - он, полагал, более всего нужен. Детей растить, обучать их уму разуму всегда, что бы на дворе ни происходило, надобно. Ну а мама тыл обеспечивала. Похлебку из лебеды да крапивы — весну с ее зеленью подножной ждали, словно манну небесную — готовила. Лакомством слыла. Слезы непрерывно над Катенькой, едва признаки жизни из-за недоедания постоянного подававшей (в одном селе, когда в очередной раз от немцев бежали, жалостливые местные жители, у которых на ночлег остановились, предложили даже оставить у них малютку — не выживет, мол, девчушка с вами, после войны вернетесь и заберете обратно), лила, дитя свое и себя заодно жалея. И судьбу кляня, что вновь (на сей раз не к ней одной, правда) спиной повернулась.

Все проходит, однако. Кончилась и война. В Кагул и того ранее вернулись. А тут старики на ладан дышат. Свекровь совсем уж плоха. Дед чуть покрепче мытарствам вопреки оказался. Но тоже слаб. Да и кровинка своя не отойдет никак. Ныне говорунья непрестанная, Катя до трех лет и слова не вымолвила. Ходить в этом же возрасте только и начала. Закрутилась мать моя меж больных и хворых. Что стар, что млад - забот немалых всяк требовал. Да и муж, на службе сутками напролет пропадавший: педагогическое училище на месте пустом создавать выпало - ни помещения, ни кадров, ничего не было. Еще и учиться Зина (как чувствовала, что недолго ей семьей полной жить, что оставит ее добытчик скоро, в мир иной уйдя, и придется ей самой на хлеб для себя и детей своих - в сорок шестом и я родился - зарабатывать, о масле мечтая лишь) надумала. В школу вечернюю записалась. И успешно закончила, забегая вперед, скажу. В институт даже - на заочное отделение, вдовой став, поступила.

Как ей удавалось все, поражаюсь. Да еще жизнерадостность сохранять, когда беды одна другой круче наваливались. В сорок пятом свекровь схоронила. Полтора года спустя и деда. Я, сестре подражая, должно быть, невольно, болезненным, как и она, рос. А тут и неприятности у отца на работе начались. Строгий, взыскательный, он многим не по нраву пришелся. Внимания на таких, впрочем, не обращая, всерьез не принимая. А зря. Педучилище, что папа возглавлял (создал, по сути), обороты набирало. Пост директора привлекательным стал. Вот и подсидели руководителя первого, слабинку (ох и попортила она маме кровушки) имевшего, к сожалению: слишком неравнодушно папа стал к спиртному относиться. Странствия вынужденные, голод и перегрузки без последствий не прошли. Сняли, словом, отца с работы. Вновь ритм жизни, в колею нормальную едва попавшей, сломался круто. Тут еще и характер отца сказался. Не смог он — гордыня сыграла — в Кагуле оставаться. Сорвался с места в никуда практически — в Леово, райцентр соседний, учителем рядовым в школу перевелся. В пустоту — ни жилья (снимать угол у частников пришлось), ни друзей, ни знакомых. С листа чистого все начал. Он-то на работе занят. А маме каково все вновь обустраивать. Да без денег почти — какая у педагога зарплата. Даже сейчас. А тогда и вовсе мизер был.

Три года в ссылке добровольной провели. Пока не вспомнили об отце — директором школы чахнущей, из семилетки в среднюю, однако, преобразуемой, в Чимишлии, способности организаторские, что при создании педагогического училища проявились, оценив, назначили. О периоде леовском помимо эпизода памятного с уроком отцовским, с садом связанным, ничего практически и не знаю. Сестра утверждает, правда, что именно тут болезнь страшная — рак легких, и ныне лечению трудно поддающийся, а тогда диагноз приговором (поставили его уже когда в Чимишлию перебрались, в Леово так и не определили точно недуг, врачуя то от одного, то от другого) звучал — навалилась. Курил отец - еще одна проблема для мамы непреодолимая — безбожно. Трех пачек "Беломора" (сейчас и помнит уже вряд ли кто эти, некогда едва ли не самые шикарные, но популярные уж точно, папиросы, в честь стройки знаменитой, жизней, политзаключенных в основном, без числа унесшей, названные с подтекстом грозным, мало кого останавливавшим, однако) на сутки не хватало. Вот и угробил легкие свои.

В расцвете самом — сорока восьми еще не было — недуг страшный верх над ним взял. Врачи беспомощны оказались, хотя и решились на операцию. Меру крайнюю. В ходе ее отца и не стало — сердце, жизнью и табаком изношенное, не выдержало. В Кишиневе это произошло. В Институте онкологии. Мама умудрилась-таки — силы откуда и взялись у этой хрупкой, миниатюрной женщины, упорство — отца сюда определить и уже почти нетранспортабельного доставить. Дорогое даже свое самое — детей малолетних, здоровья супруга ради от себя оторвала, устроив нас, к счастью, на время в детский дом. Прямо с похорон поспешных на кладбище Армянском — в пятьдесят третьем тут всех хоронили — примчалась за нами в Валя-Пержей, где приют находился.

Мама всегда дерзновением отличалась, умением молниеносно решения верные принимать. Не всегда бесспорные. Никогда практически не ошибалась, однако. Не всяк раз результативные, правда. Но не от нее одной итог зависел. Так и в поворотном пятьдесят третьем году было. Когда с больным мужем в столицу устремилась, меня с сестрой, молвы не боясь — разговоры пошли, что при живых-то родителях не поступают подобным образом, — в детдом отдала. А что еще она могла? Не с собою же брать. И когда, одна оставшись, в Кагул вернуться надумала. Кто в Чимишлии мы были? Пришлые. Год-то отец здесь и руководил. И знакомыми близкими обзавестись не успели. Недоброжелатели зато нашлись сразу — на кресло директорское многие из местных претендовали, оказывается. Чужака прислали. В Кагуле зато — права мама многократно вышла, на переезд безрассудный вроде (в Чимишлии хоть угол был, а тут ни кола, ни двора, ни гроша за душой) с двумя малолетками отчаявшись — папа нам, как ни странно звучит, и помог. Авторитет его роль сыграл. Память учеников — воспитанники отца многие в городе работали - об Учителе своем. Они и с жильем помогли нам устроиться — квартирку государственную выбили. Пусть и скромную — комната метров на пятнадцать с кухонкой, втрое меньшей, да сенями такими же. На две семьи: в хатенке саманной в двух комнатушках ?? еще одна вдова — Мария Ивановна Гребенюк с сыном Колей ютилась. И на работу маму устроили. Библиотекарем - десять классов окончить успела все же до смерти мужа — в только открывшийся Дом учителя. И настал ее вдовий век. Замуж мама так больше и не вышла. А могла бы и личную жизнь устроить — сорок лет не возраст еще. Всю себя без остатка мне с сестрой посвятила. Поклон ей земной за это.